wert_svv

В клинике болезненное безделье, вызванное бытовой и неприятной травмой коленки, просто выпихивает тебя в графоманство. Как-то понимаешь Чехова, Булгакова, Вересаева и др., которые из врачей соскочили в литераторы. Долго вспоминал, кто из пациентов туда соскочил. Кроме Николая Островского и Рубена Гальего ничего в воспаленное сознание не пришло.

Дожить почти до сорока и почти 25 лет быть лишенным опыта операций, уколов, переливаний и прочего – это достойный повод оценить новые для себя экспирьенсы. Примерить, так сказать, новые вызовы к твоему организму и остаткам психики. Благо время есть.

Нужно сказать, что твой великовозрастный организм спокойно перенес операцию, всякие укольные протыкания, наркозы, лангетки, пункции – судя по всему из любопытства или в виде теста на болевой порог. Не было же этого у организма в последние десятилетия. Опыт опять же.

С психикой сложнее – когда ты ждал на операционном столе начало действия наркоза, меньше всего можно было бы предположить, что готовить твою коленку к операции будет колоритный индус-интерн. Сквозь наползающие попытки окунуться в сон пробивающийся хохот мешает тебе пропеть болливудский мотив «Джимми, Джимми…». Психика чуть не дает сбой и после операции, когда лечащий врач показывает тебя студентам, восхищаясь, что этот придурок при таком диагнозе три дня ходил на работу и только потом пришел в клинику. Обычно при таком пердомонокле и ступить на ногу невозможно…

Но психика быстро восстанавливается, когда через сотни километров твоя любимая женщина показывает по скайпу нашего большеглазого сына. Родного. Улыбающегося и плачущего, размахивающего ручками и решающего, что делать с этой непослушной соской… Ты понимаешь, что твои страхи, боль и одиночество – просто неуместный лепет перед ними – твоей уставшей женой и пушыстым любознательным сыном. Самым удивительным мальчуганом на свете…

Как не банально звучит, фильма «Королевство» Фон Триера гораздо точнее передает состояние космоса нахождения в большой клинике, нежели всякие Хаусы и прочие продукты околомедикаментозного кинематографа. Географическое сосредоточение отчаяния, боли, тревоги, тоски, но одновременно надежды, переосмысления и даже некой перезагрузки сознания, особенно после наркоза.

Мысли скачут как блохи – только бы костыль не соскользнул, только бы швы не разошлись, только бы не было рецидива. Бывают и иные мысли – как спуститься за мороженым на этаж, где магазины? Что посмотреть с ноутбука – «Бешеный бык» или «Таксист»? Как быстрее идет время – за чтением, за Интернет серфингом, за сном? Отсутствие процедур в субботу – воскресенье по началу радуют, но потом понимаешь, что за тишиной и не суетностью этот кусок времени остановился и ни на миллиметр не приближает к выписке.

Мужчина, который с майской автокатастрофы лечит все свои 15 переломов, сидит на подоконнике, есть бутерброд и с задором комментирует вид из окна с суетой около выхода из патологоанатомического отделения.

Сквозь мат сидящих за картами выздоравливающих пациентов раздаются стоны молодого мальчика, тоже разбившегося на машине. Он постоянно вырывает из себя трубки катетеров и просит пожилую маму, которая за ним ухаживает снять с него ботинки. Нет у него ботинок – все ноги в спицах. Когда он засыпает его мама садится пить вечерний чай с игроками в карты. Идет неспешный разговор о дорогах в Похвистнево, почем будут стоить гуси перед новым годом, и сколько кто нальет себе при возвращении домой. Цинизм и душевность в этих вечерних посиделках – удивительный микст, где находят общий язык хам-тракторист из Чапаевска и преподаватель гуманитарных наук из самарского вуза.

Взрослые мужики проносят фляжку запрещенного в больнице коньяка с сакральной таинственностью. Их заговорщицкие лица и суетливые движения похожи на поведение подростков, которые в пионерлагере собираются ночью идти мазать пастой девчонок в соседней палате… Там палата, тут палата. Ума-палата только вот не просматривается….

В курилке девушка лет 16-ти обсуждает персонажей «Дома 2» с 12-ти летним пацаном из какого то села, который солидно смолит «Яву золотую» и явно очень горд, что его лечат в областном центре. Они быстро находят общий язык в этом частоколе ног на вытяжке, каталок, ночных стонов. Они дети – им легче в этом страхе. Они, смеясь, стирают его словно ластиком.

Длинные пустые коридоры с синюшным светом как меридианы ночной тоски. Твои костыли бесшумно меряют их и, наверное, сетуют, что скоро им наверное придется передвигаться по льду и снегу. А ты ни о чем не размышляешь, кроме того, какое еще про себя придумать ругательство – ты должен был скоро ехать к своему трехмесячному сыну, а вместо этого стоишь тут – куришь по две сигареты, чтобы лишний раз не ходить.

Ажурный сигаретный дым калькой ложится на окно, где сияют вечерние огоньки зимней Самары. Там люди готовятся к новому году (выборам/корпоративам/отчетам etc), стоят в пробках, едят сочные стейки с красным вином, огорчаются из-за маленькой премии, радуются успехам сына в хоккее и дочки по фортепьяно…

И твой сосед по палате завтра выйдет отсюда в этот последний месяц 2011 года. Ты ему не завидуешь, потому что знаешь, что через пару дней и ты покинешь больницу. Вырвав себя из этого коктейля боли, тоски и зыбкости. Они останутся тут, но их отметки надолго вклеятся в подсознательный паспорт твоего одиночества… Как визы. Очень бы хотелось, чтобы они были закрытыми…